header_bg

Никакому врагу не добиться

НИКАКОМУ ВРАГУ НЕ ДОБИТЬСЯ...

22 июня 1941 года на восемь часов вечера был назначен концерт. Артисты ансамбля ВЦСПС, которым я тогда руководил, должны были выступить в студии Всесоюзного радиокомитета.

...Было еще только начало седьмого, но уже почти весь хор и оркестр в сборе. Все пришли не сговариваясь за два часа до срока, потому что почувствовали, что в первый день войны надо быть вместе, а главное, сознавали, что придется менять программу и петь по-другому.

Мы знали, что Московское радио будет слушать вся страна. Своими песнями мы должны были как бы заявить, что выстоим и победим!

Включен микрофон. Спокойные слова диктора, объявляющего наш концерт. Становлюсь за пульт, и мы поем. И как поем!

«Песню молодых бойцов» на слова Лебедева-Кумача мы довольно часто пели и раньше, но какой силой, каким гневом наполняется сейчас каждое слово, какая решимость, какая воля сверкает в глазах певцов, даже девушки паши стали суровыми, по-боевому подтянутыми.

Мы поем народные песни, песни советских композиторов, песни о счастливой Родине, песни, зовущие на борьбу за счастье, поем «В бой за Родину».

– Товарищи, – объявляю я коллективу после концерта, – сейчас мы с вами только что сменили мирную программу на военную. С этой минуты будем и дальше работать по-военному. Завтра репетиция новой программы. Явка в 10 часов в Дом Союзов.

Так в первый день войны мы начали работать по-новому.

Наш Дом композиторов на Третьей Миусской буквально с первого же дня войны стал своеобразным штабом, где мы собирались. Я помню, приходили в подвал Дома, где стоял хороший рояль, Листов, Дмитрий Покрасс, Блантер, Книппер, Мокроусов, Жарковский, да и большие композиторы-симфонисты – музыканты старой гвардии. Гражданское чувство объединяло нас.

Помню, Рейнгольд Морицевич Глиэр написал тогда песню «Будет Гитлеру конец». Приходили поэты, читали свои стихи. Мы вместе работали у рояля, обсуждали только что созданные песни. Каждый высказывал свое мнение: что получилось, что нет. Это была как бы общественная проверка, оценка и взаимная товарищеская критика. Исаак Осипович Дунаевский иногда «всыпал» кому-нибудь за плохую песню, за фальшь и помогал в работе.

Тематика была нам ясна. Но найти нужные слова, яркую интонацию, свежую форму – вот чем все были озабочены. Конечно, тема войны не была неожиданной в нашем творчестве. Уже жила песня Покрасса и Лебедева-Кумача «Если завтра война, если завтра в поход». Это было предчувствием больших и грозных событий. А теперь шел конкретный разговор: надо искать новую хорошую военную песню.

Война задала нам новый, убыстренный ритм жизни, работы. Время как бы спрессовалось: то, на что раньше уходили недели, нужно было теперь делать в считанные часы. Боевая песня едва успевала родиться, как мы доносили ее до бойцов.

Помню Белорусский вокзал... Через час эшелон уйдет на фронт, а пока наш ведущий объявляет концерт. Большой зал, наполненный отъезжающими па фронт и провожающими, затихает, все подтягиваются поближе к месту, где расположился наш ансамбль.

 

В поход, в поход зовет Отчизна смелых.

В поход, в поход! Объявлена война.

На боевое воинское дело

Зовет нас всех Советская страна!

 

Эти стихи Александра Прокофьева я прочитал в газете чуть ли не на второй день войны. По дороге к дому, кажется в метро, уже сочинил песню. Она возникла сразу, в несколько минут. И вот мы поем ее бойцам. Песня проста, легко запоминается, постепенно к нашим голосам присоединяются голоса из зала. Мне приходится дирижировать на два фронта. Большой плакат со словами песни помогает организовать массовое исполнение. И вот уже весь зал дружным хором поет:

 

Долой фашизм! Удары мы утроим.

Сплотимся все в работе и в бою!

И, как в былом, опять народ героев

Идет на бой за Родину свою!

 

Танцевальный коллектив показывает русские, белорусские пляски, затем опять поет ансамбль. Концерт заканчивается восторженными аплодисментами, импровизированным митингом, выступлениями бойцов и командиров, горячими напутствиями. В вагонах вновь вспыхивают песни и среди них наша – «В поход».

Проводив отходящий поезд, узнаем, что по заданию Московского комитета партии нам срочно надо ехать на другой вокзал. Такую «вокзальную» жизнь ведет не только наш ансамбль. Постоянно выступают перед отъезжающими на фронт бойцами и другие музыкальные коллективы. Только что руководитель Краснознаменного ансамбля песни и пляски композитор А. В. Александров написал на слова В. И. Лебедева-Кумача «Священную войну», и вот уже песня в исполнении Краснознаменного звучит па Белорусском вокзале:

 

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

 

Это было одновременно и гимном торжествующего духа советских людей, п погребальной панихидой фашистским захватчикам:

Гнилой фашистской нечисти

Загоним пулю в лоб,

Отребью человечества

Сколотим крепкий гроб.

 

Впоследствии мы узнали немало примеров того, как эта замечательная песня, врывавшаяся из репродукторов прямо па поле боя, воодушевляла солдат, звала их вперед и помогала побеждать. А это значит, что в тех же боях вместе с бойцами били фашистов поэт Лебедев-Кумач и композитор Александров.

...Мы не на фронте, мы в Москве, но все равно мы на войне. Война вошла в наше сознание, мы помним о ней днем и ночью. Война вошла в быт, в домашний распорядок, в работу учреждений, заводов. Одни надевают шинели и уходят на фронт, другие - спецовку и идут на завод. Фронту нужны бойцы, фронту нужны снаряды! Но и песни тоже нужны! Так пусть наша песня поможет в борьбе с фашизмом!

В тревожную ночь 15 октября 1941 года наш профсоюзный ансамбль эвакуировали в Свердловск. Стада же приехали и некоторые другие композиторы: Милютин, Листов. Пристанище мы нашли в Доме офицеров. Наш большой коллектив – хор, оркестр, танцевальная группа – с объявлением войны, естественно, уменьшился. Кто призван на фронт, кто уехал в свои республики – у нас были национальные певцы и танцоры, – и дальнейшая судьба ансамбля была тогда не вполне ясна. Но вынужденная перемена места и уменьшение состава не отразились эта нашем творчестве.

Урал. Тавда, Свердловск, Нижний Тагил, Серов... Здесь куются кадры для армии, здесь создаются танки, снаряды, самолеты, необходимые фронту как воздух, и от того, сколько их будет, во многом зависит судьба страны.

...Оборонный завод. Группа инженеров и техников не спит уже несколько суток. На проводе - Москва. Задание: выплавить новый сорт стали для танковой брони. Серые, заросшие лица инженеров, воспаленные от бессонницы и напряжения глаза.

– Лабораторные опыты давно позади, – шепчет мне на ухо хрипловатый голос, – сегодня последняя ночь: даем ту сталь, которая нужна для победы!

Надо было видеть под утро этих людей. Они кричала, пели, плясали, плакали от радости: нужный металл получили! И мы здесь же, в цехе, большой бригадой даем концерт. Мы поем о России, о воинах-богатырях, о Москве и новую песню об Урале на слова Иды Брук:

 

Урал голубой,

Золотою судьбой

Тебя наградила Отчизна!

Вставай, боевой,

На решительный бой

Под знамя победы и жизни!

 

В первые дни и недели войны мы еще не знали, как жесток, бесчеловечен и беспощаден враг, напавший па нашу землю. Вскоре раскрылось истинное лицо врага, перед нами, композиторами, встала задача поднять боевой дух воинов, выразить в песне отношение наших бойцов к фашизму, призвать их разгромить, уничтожить врага. Одну из первых таких песен я сочинил на слова Анатолия Софронова – «Пять пуль»:

 

Я первую пулю пошлю во врага –

Пусть вражьей отведает крови:

За Днепр дорогой, за его берега,

За край мой родной, Приднепровье!

Вот пуля вторая – за кровную мать.

За мать отомстить я сумею...

Когда мы вернемся, ее не обнять –

Ее растерзали злодеи.

Еще одну пулю пошлю за сестру –

Замучили дивчину воры.

Тащили фашисты сестрицу к Днепру,

Предали стыду и позору.

 

Еще была одна такая песня. Стихи ее прислал мне участник фронтового ансамбля Г. Фроловский. Она называлась «Ветер студеный», или просто «Песня мести».

 

Хата моя зарастает бурьяном,

Жинку в полон увели...

Ветер студеный летит по полянам,

Ворон кружится вдали.

Слушай, товарищ, ты не грусти,

Встань за свободу и честь!

Тяжкой обиды врагам не прости!

Месть, беспощадная месть! -

 

звучал ее припев.

Песню часто пели во многих армейских ансамблях, в том числе Краснознаменном. Из цикла таких песен хорошо помню еще одну – «Смерть – за смерть, кровь – за кровь» – ленинградского композитора Б. Гольца.

Когда первое, самое страшное напряжение войны отступило, стали появляться уже иные песни. С Сергеем Алымовым мы написали шуточную песню «У криницы»:

 

У криницы три девицы встали в ряд.

Зачерпнув ведром водицы, говорят:

«Кабы парень подошел к нам молодой,

Напоили бы студеною водой».

 

А к ним подходит парень фронтовой с бородой. И идет шуточный разговор: «Не смотри, что я с бородой – паренек я развеселый, молодой».

Уже в конце войны мы написали с Алымовым такую песню:

Недалек тот денек,

Самый долгожданный,

Как вернусь, обнимусь

С милою желанной.

 

В ней были почти народные частушки:

Ой, придут с войны домой

Бравые солдаты.

Тары-бары, растабары,

Не скучай, девчата!

 

Но это было потом, не скоро, а пока мы выступали на заводах перед рабочими, на вокзалах – перед уезжавшими на фронт солдатами.

Еще до войны, в конце 1940 года, мы написали с поэтом Сергеем Алымовым к конкурсу военной песни «Васю-Василька» и «Самовары-самопалы». Мы заранее договорились, что напишем веселые солдатские песни. И вот Сергей Алымов придумал Васю-Василька, которому «письмеца недель пяток почта не приносит» и у которого – «понимаешь ли, браток, сердце ласки просит». Интересная получилась форма песни – как разговор. Диалог сделал ее исполнение удобным для сцены. В этом, наверное, была одна из причин большой впоследствии ее популярности.

Любопытно, что после того, как «Васю-Василька» узнали, я получил множество писем с просьбой написать еще такую песню. А ведь этого делать нельзя. Песня потому и нравилась, что была хоть и очень простой, но оригинально решенной. Похожая песня, песня-двойник стала бы пустоцветом, народ не стал бы ее петь. Такие случаи бывали. И тем не менее несколько лет спустя на слова Льва Ошанина я написал еще одну песню-разговор: «Скажи, сынок» – разговор матери с сыном-казаком, вернувшимся с фронта. Она тоже полюбилась солдатам.

«Вася-Василек» и «Самовары-самопалы» получили на конкурсе какие-то незначительные премии. Уезжая в эвакуацию, я отдал ноты в Краснознаменный ансамбль. Потом оказалось, что ансамбль разучил эти песни и они попали в снятый в 1942 году фильм о Краснознаменном ансамбле, которым дирижировал Александр Васильевич Александров. Но фильм этот я увидел уже значительно позже, а тогда, на Урале, не знал, что песни прижились в солдатском строю и разлетелись по фронтам.

А услышал я их впервые совершенно неожиданно. Это было 21 января 1942 года. Наш профсоюзный ансамбль находился в поезде на станции Тавда, откуда мы ехали по приглашению обкома партии в Свердловск, чтобы дать там концерт. Под стук колес ведем тихую беседу о доме, близких, об ушедших на фронт товарищах, об отгремевших под Москвой декабрьских боях, о Москве. И вдруг – вот она, в репродукторах – Москва! Вагон был радиофицирован, и мы слышим передачу с торжественного традиционного заседания, посвященного памяти В. И. Ленина. После собрания, как обычно, концерт. Выступали ансамбль войск НКВД и Краснознаменный ансамбль. Первый поет «Зимушку», второй горячо, темпераментно исполняет «Васю-Василька» и «Самовары-самопалы». Артисты радовались вместе со мной тому, что после тяжелейших боев Москва не унывает, поет веселые песни, что песни слушает фронт, вся страна.

Потом мне рассказывали фронтовики, что песня пришлась как нельзя кстати – после первых успешных наших ударов под Москвой солдаты подхватили рефрен «Васи-Василька», точно передающий их настроение: «Если даже есть причина, никогда не унывай!» Он стал поговоркой.

Однажды танкисты подарили мне нотную тетрадь с пожеланиями заполнить ее новыми песнями. Исполнить солдатское напутствие мне довелось уже в Москве, куда я вернулся с Урала в конце 1942 года.

Ежедневно у меня гости с фронта: руководители армейских ансамблей, командиры, бойцы. Все за новыми песнями. Фронту нужны и песни. Да и как не запеть во весь голос, когда в войне произошел перелом. Красная Армия пошла в наступление. В Москве пишу «Сталинград», «Красной Армии – слава!» и другие песни. Веду большую переписку. Квартира похожа на штаб оперативной работы по снабжению песнями!

Обычный случай: приезжает солдат п говорит: «Я со Второго Украинского. У нас есть ансамбль, нам очень нужна песня». Спрашиваю: «А что бы вы хотели?» -«Да не знаем, что дадите». Что я обычно делал? Я этого солдата забирал к себе на квартиру, чтобы он отдохнул, чайку попил. Разговоримся мы с ним. А ночью сажусь и переписываю ноты, клавир какой-нибудь песни -«Смуглянки» или «Орловской» , а утром отдаю ему песню. Солдат прятал ее, как мандат какой, чтобы она не пропала. заберет песню и отбудет на свой Второй Украинский. Через некоторое время приезжает оттуда кто-нибудь, спрашиваю: «Слышал?» - «Слышал, был концерт, выступал ансамбль, песню твою пели. Сам генерал слушал, одобрил...»

Такие же случаи могут рассказать почти все мои товарищи - Константин Листов, Дмитрий Покрасс, Матвей Блантер, Юрий Милютин. Песня была нужна.

Еще до войны мы создали немало хороших солдатских песен. Красноармейцы их пели с удовольствием. Песню пробовали не только па ухо, как она звучит, а как она под ногу идет. Ходила тогда такая формула, не нами изобретенная, а военными начальниками, о том, что, мол, новые наши песни поступали на вооружение Красной Армии, как и новые пушки, танки, самолеты. Песни поднимали дух бойцов.

Иногда песня писалась прямо па фронте. Помню, как мы с Сергеем Алымовым однажды после собрания в Доме композиторов были буквально подхвачены одним майором. Сели мы с ним в машину и отправились в только что освобожденный Орел. Первый военный салют в Москве был дан в честь взятия Орла и Белгорода. Дивизии, отличившиеся в штурме города, получают почетное звание - Орловские. По словам майора, командование считало, что бойцы заслужили добрую песню, и обращалось к нам с этим заданием. Так прямо из нашего композиторского «штаба» отправились мы в армейский штаб, расположенный за сотни километров от столицы.

Шел август сорок третьего года, стояла хорошая погода, было тепло. Проехали Тулу. Ближе к фронту, к Орлу, стали попадаться на пути сожженные врагом деревни и села, среди развалин торчали только остовы печей. Страшная картина! В одной из деревень мы заночевали в каком-то уцелевшем доме. Расположились на полу, на соломе, только два-три дня назад здесь находились немцы.

А утром увидели сад. Огромный колхозный сад. Сотни яблонь, и все они были аккуратно подрезаны на высоте примерно метра от земли, опрокинуты в одну сторону и держались на одной коре. Дикое, непонятное зрелище - зачем же уничтожать плодовый сад? Видели мы и совсем страшное - людей, повешенных фашистами...

И все же тягостные картины разрушения и запустения не поколебали нашего намерения написать светлую, победную, радостную песню. Алымов уже в пути подбирал ее слова, передавая мне на пробу, и я мысленно пропевал их. До этого мы уже написали с Алымовым не одну песню и понимали друг друга с полуслова.

Приехали в расположение 129-й дивизии, правда, во второй эшелон - линия огня где-то километрах в восьми-девяти. Ночь. Нас ведут в полуразрушенную ригу, где расположилась типография фронтовой газеты. Тут нам удалось напечатать сотню листовок со словами песни. В этой песне отразились дорожные впечатления: висящая над головой «рама», строй наших бомбардировщиков, схватки в воздухе. Это была песня победы, хотя непосредственно она относится к 129-й Орловской дивизии.

Напечатали нам листовки, днем я разыскал бойца, который играл на баяне, напел ему, а он с голоса подобрал музыку. Потом нашлись человек пять, игравших раньше в каком-то духовом оркестре. Я им написал ноты, показал, как играть. Ну и певцы отыскались, конечно. Они быстро разучили слова, и вскоре подобралась группа, с которой мы одолели песню, чтобы ее показать: сыграть, спеть и разучить в дивизии.

Наступает утро, снова садимся в машину и едем по знаменитым орловским балкам. Едем по балкам, и нигде ничего не видно.

– Куда же вы нас везете, где же дивизия? – спрашиваем сопровождающего.

– Сразу видно, что вы штатские товарищи. Вот тут вся дивизия в балках и есть.

Еще несколько поворотов, и мы наконец видим бойцов. Сидят на пригорке около 200 автоматчиков, только что снятые с передовой. Видно по лицам – неспавшие, утомленные. Сидят па косогоре, на солнышке, покуривая. Познакомились. Когда ребятам сказали, что к ним приехали композитор и поэт, песню про них сочинили и хотят сейчас ее разучить, на лицах появляется некоторое оживление.

С этими солдатами я и стал разучивать песню точно так же, как делал это до войны в Парке культуры имени Горького. С той только разницей, что здесь к аккомпанементу примешивались пулеметные очереди и артиллерийская стрельба. А. во всем остальном – обычный урок массового пения. Показал, как надо петь первому голосу, как второму. Прошу солдат спеть одну фразу, потом другую, разделил их по голосам, нашел запевал. Потом баянист стал играть, а солдаты, сидя, пели. Я дирижирую – они сидят и поют. Получается. Спели еще раз. И тут лейтенант обращается ко мне: «Товарищ композитор, мне кажется, что песня ваша не пойдет в ногу, неудобно под нее маршировать будет». Мне даже обидно стало. Как это не пойдет? Что же, я в первый раз строевую песню сочиняю? «По-моему, – говорю, – пойдет. Поднимите солдат, командуйте». Лейтенант скомандовал: «Встать, стройся, на месте шагом марш!» Зашагали на месте и в такт запели:

 

Где Орел раскинул крылья

Над рекой Окой,

Там покрылись черной пылью

Мы пороховой,

 

начинают запевалы, а бойцы подхватывают:

 

Целый месяц мы не спали,

Будто день прошел.

Наступали, наступали,

Эх, да на Орел!

 

Пропели первый куплет... Я говорю лейтенанту: «Что же они на месте шагают, пусть пройдутся по балке». Он дал команду, и солдаты в маскхалатах с песней ушли по балке. И с каждым шагом все звучнее, организованнее разливалась песня. Когда стали петь веселый припев:

 

Рыбам – речка, бабам – печка, нам – поход!

До победы – недалечко, марш вперед! –

 

кто-то засвистел, и вот уже пошла солдатская обработка, солдатская инструментовка нашей песни, они ее вгоняли в свою форму, и уже чувствовалось, что песня солдатам нравится.

 

Как орел крылатая,

Бурею прошла

Стодвадцатьдевятая

Имени Орла!

 

Сергей Алымов стоит на пригорке в своем коричневом костюме и шляпе, слушает довольный. «Прощайся, -говорю, - Сережа, со своей песней, ушла она от нас».

Так рождалась песня во фронтовой обстановке. Песня выражала настроение солдат, их чувства, мысли, и они ее с удовольствием пели, и лица у них уже были не такие усталые, и маршировали они лихо, как будто не было час назад тяжелого, кровопролитного боя.

Песни нужны были разные – и строевые, и лирические. Я много раз слышал, как охотно пели солдаты и те, и другие песни. И я написал «Смуглянку», зная, что лирика тоже нужна, чтобы отогреть ожесточенные войной души.

Как-то в конце сорок второго года руководитель Краснознаменного ансамбля А. В. Александров пригласил меня к себе, попросил показать мои новые песни. Я сыграл ему ряд произведений, в том числе «Смуглянку». Он выбрал те, что понравились, и ансамбль начал их разучивать.

Все шло хорошо, только со «Смуглянкой» почему-то ничего не выходило. Когда ее отдельно исполнял оркестр, все было прекрасно. Музыканты играли ее с удовольствием, чувствовалось, что песня им нравится. Хор пел без оркестра... Припевы, повторы, все хорошо. А вот вместе ничего не выходило. Песня была написана в одной тональности - ля-минор с тем, чтобы тенор ее начинал, а затем вступал баритон, и они вдвоем пели некоторые фразы. Но так не получалось, почему-то был полный разлад.

И тут нас всех выручил солист Николай Устинов. Он спросил у Александра Васильевича: может быть, запевать не тенору, а баритону? «Только, – говорит, – пониже немного возьмите тональность».

– Можно так? - обратился ко мне Александров.

– Можно, – отвечаю.

Музыканты тоже говорят: «Можем сыграть так».

У баянистов, как известно, хватка параллельная, удобная, они могут сыграть на полтора тона ниже. Александров дал темп, заиграли, и Устинов запел:

 

Как-то летом на рассвете

Заглянул в соседний сад.

Там смуглянка, молдаванка

Собирает виноград.

 

Потом к нему присоединился тенор, подхватил хор, и все встало на место. «А ну еще», – скомандовал Александров. Спели еще раз. зафиксировали находку. «Ну вот, у нас сегодня концерт в зале Чайковского, – сказал он, – давайте ее споем».

Я хорошо помню этот концерт в зале Чайковского. Помню, спели раз «Смуглянку» – встретили ее шумно, на «бис». Наверное, потому так тепло ее встретили, что настроение было тяжелое, а тут – лирика. Спели «Смуглянку» еще раз. Снова «бис». И в третий раз спели. А поскольку концерт шел в эфир, то услышало ее очень много народу, и скоро стали поступать заявки от ансамблей на песню, на ноты, приезжали посыльные.

Первый вариант песни я написал еще до войны. Она была частью целой сюиты – цикла песен о партизанах, о Котовском – для Киевского ансамбля. В ней было шесть или семь песен. Разных - боевых, лирических. Мы отослали ноты в Киев, но ноты затерялись. У нас остались только черновики. Когда мы со Шведовым вновь вернулись к ней, то сделали «Смуглянку» самостоятельным, законченным произведением. Я ее слышал в очень многих исполнениях, слышал ее за границей, в социалистических странах – в Венгрии, Польше, Болгарии, – где любят наши советские песни.

Из написанных мною песен наиболее любима «Эх, дороги...». Она очень близка по строю народной песне. Помните: «Эх, ты ноченька...» Тот же глубокий вздох вначале, определяющий основной настрой песни-воспоминания.

Был в Москве, в клубе имени Дзержинского, музыкальный ансамбль войск НКВД. Художественным руководителем, режиссером этого ансамбля пограничников был кинорежиссер – теперь он Герой Социалистического Труда – Сергей Юткевич. Ансамбль пел, танцевал, ставил театрализованные представления. Все на очень высоком уровне.

В одной из программ была мизансцена, для которой Юткевич предложил мне и Ошанину написать песню: вагон, солдаты едут с фронта или на фронт и тихонько напевают. Поначалу и песня наша называлась «Под стук колес». Она вошла в программу, ее запели, она очень понравилась. И вдруг Ошанин говорит мне: «Останови песню, не готова она». Я тоже понял, почувствовал, что эта песня выходит по своему значению, по своим обобщениям за рамки той роли, которая ей отводилась на сцене. Через некоторое время после доработок она стала такой, какой звучит сейчас.

Потом нам говорили многие поэты, что некоторые ее строки очень сжато всю войну в себя вобрали.

 

Выстрел грянет –

Ворон кружит.

Твой дружок в бурьяне

Неживой лежит.

 

Вся война в этой фразе. И это неудивительно: ведь впечатления, питавшие поэта, были получены не в кабинете.

 

Кем я был на войне?

Полузрячим посланцем из тыла,

Забракованный всеми врачами земли... –

 

вспоминает поэт эти годы. – Невоеннообязанный, в шинели без знаков различия, я все же провел на западном, Карельском, 3-м Белорусском фронтах многие месяцы военных лет.

«Дороги» родились, когда под Жиздрой мы лежали в поле, настигнутые бомбежкой, и русоволосый лейтенант, упавший рядом, уже не встал. «Дороги» родились, когда в землянке на высоте Шляпа над Западной Лицей мы показывали с Марком Фрадкиным песню «В белых просторах» и ее оборвала разорвавшаяся под окном мина. «Дороги» родились, когда за десять дней была выбита половина личного состава противотанковой бригады, а она каждую ночь меняла позицию, чтобы встретить танковую лавину врага, и не сделала ни одного выстрела, потому что враг каждый раз перебрасывал танки на другой фланг.

«Дороги» родились на бесконечных военных дорогах, пройденных пешком, покрытых на «газиках», в «эмках» и в кавалерийском седле. В письмах, которые я получал с фронта, в застольных беседах с друзьями о пережитом.

«Дороги» родились, когда кончилась война и оказалось внутренне необходимым написать тихую песню-раздумье.

«Дороги» хорошо пел Иван Шмелев – один из первых исполнителей советской песни. Песня быстро разлетелась по ансамблям. Когда какая-то песня становится сразу признанной и любимой всеми, то невольно задаешь себе вопрос: чем объяснить это? Так и с «Дорогами». Конечно, замечательные слова написал Лев Ошанин. И музыка, по-видимому, звучит в верном ключе. А главное, вероятно, в том, что и то и другое слилось и вместе - слова и музыка - дают возможность человеку петь, напевать ее, мечтать под нее, накладывать на эту музыкальную ткань что-то свое, что пережил ты сам.

Когда мы сочиняли эту песню, нам хотелось по возможности полнее нарисовать картины войны. Я помню, подсказал Ошанину эпизод: «Мать сыночка ждет» – мать стоит на крылечке, посматривает, не идет ли сыночек с фронта. Потом появилась девушка-регулировщица, каких много было на дорогах войны. Подпоясанные ремнем, они флажками указывали бойцам путь. Потом возникли еще эпизоды, еще, песня разрослась. И надо было теперь убирать из песни все лишнее. Надо было взволновать поющего, а потом пусть он сам вспоминает свои пути-дороги.

Наша песня предназначалась и посвящена была пехоте, но ее вдруг с удовольствием запели летчики, танкисты, да и, наверное, представители всех возможных военных специальностей, и это еще не все.

Мы убедились в том, какой широкий диапазон исполнителей и слушателей она захватила, в сорок пятом – сорок шестом годах, когда нас с Ошаниным стали приглашать в школы. Я садился за рояль, мы с поэтом пели «Дороги», и с нами вместе пели эту солдатскую песню ребята. Потом мы выходили из школы, и я спрашивал Ошанина: «Что же произошло, почему ребятишки, школьники поют эту песню, она же солдатская?»

И тут мы поняли, что ребята своим сердечком очень сильно, глубоко чувствуют эти военные, взрослые дороги. В песне заключены для них и похоронка на отца, и бомбоубежища, и недетские военные страхи. И пели мальчишки и девчонки ее необычно, «со слезой». Не всегда знаешь, как «сработает» твоя песня.

Помню, в Польше пели эту песню после войны. Я ехал в составе советской делегации через Польшу в Прагу на Всемирный фестиваль молодежи. В Варшаве меня пригласили в Союз композиторов. В зале сидели известные музыканты, сочинявшие симфонии, концерты, и смотрели на меня, заинтересованные судьбой этой, ставшей широко известной песни.

А я сидел у рояля, потихоньку играл, рассказывал им историю ее создания и пел. Голос у меня тогда помоложе был, покрепче. Песня нравилась. Это была одна из наших советских песен – значительных, массовых и вместе с тем теплых, задушевных, которые люди сами понесут с собой, будут петь, когда душа запросит.

Среди таких песен можно назвать песню Евгения Долматовского и Василия Соловьева-Седого «Если бы парни...», «Бухенвальдский набат» Александра Соболева и Вано Мурадели, «Комсомольцы-добровольцы» Долматовского и Марка Фрадкина, «Хотят ли русские войны» Евгения Евтушенко и Эдуарда Колмановского. Наверное, в этом ряду находится и «Гимн демократической молодежи», который мы написали с Львом Ошаниным в 1947 году, и много других хороших песен.

Часто во время дискуссий, разговоров о песне задают вопросы: как родилась тема песни, каковы взаимоотношения автора с композитором, как вы пишете песню?

Чаще всего бывает так. Накапливается, созревает потребность высказаться, выразить какую-то тему. Или тема сама властно врывается в твою творческую лабораторию и требует раскрыть ее в песне. Так совсем недавно написали мы с Петром Градовым две песни, посвященные строителям БАМа – Байкало-Амурской магистрали. Замечательное дело затеяно. Масса молодежи едет в тайгу, в необжитые, труднодоступные края, чтобы проложить там стальную магистраль. Вот и возникают об этом песни. Мы всегда считаем, что песня должна быть на переднем крае. Песня отражает то, чем живет народ. Бывает и так, что тебя непосредственно просят написать ту или иную песню. Здесь важно чтобы это пожелание совпало и с твоим внутренним настроем. Так было с «Маршем артиллерии».

Поэт Сергей Васильев писал военные стихи, написал большую поэму о битве под Москвой. Его заприметили военные, в частности, главный маршал артиллерии Николай Николаевич Воронов. И поэту сказали, что нужна новая песня о боге войны - артиллерии. Дело было в сорок четвертом году, когда наша артиллерия разворачивалась во всю мощь, решала большие стратегические задачи, и артиллеристы покрыли себя неувядаемой славой. Сергей Васильев пригласил меня участвовать в создании новой песни. Мы думали, искали, какой должна быть эта песня, ее стиль. Традиции солдатские вспоминали, вспоминали старые суворовские эпические песни. Хотелось широким, русским слогом ее написать. Хотелось использовать все атрибуты жанра – рефрен, яркий припев, чтобы солдаты в строю ее пели.

Несколько дней я сочинял мелодию мысленно, во время прогулок, по дороге на дачу и обратно. Но вот наконец музыка легла на нотные листы. Как нам показалось, песня получилась. Мы ее с удовольствием распевали у рояля, и домашним нашим она нравилась. Они слушали, подпевали. Настал момент показать песню. Нам был назначен день, в который маршал приглашал нас в штаб артиллерии.

Мы набрались храбрости, взяли певца из Краснознаменного ансамбля, чтобы он исполнил песню, и отправились в штаб. Спел певец песню, как будто понравилось, попросили еще раз спеть. Он спел еще:

 

То не гром грохочет в тучах,

И не молнии горят, –

Это голосом могучим

Наши пушки говорят! (Говорят!)

Припев:

Не трогай, враг, земли родной,

Страну труда не тронь!

Святая месть ведет на бой!

Прицел верней! Огонь! Огонь! Огонь!

 

Наши прадеды и деды

Завещали нам в бою

Насмерть биться до победы

За Россию за свою! (За свою!)

Припев.

 

Огневых ударов сила

Нас прославила давно –

У подножья Измаила,

На холмах Бородино! (Бородино!)

 

Просты солдатские слова. Выразительна мелодия.

И захотелось попробовать песню в строю, попробовать «под ногу». Тогда Николай Николаевич Воронов попросил своих генералов встать – а их было человек шесть, – мы запели, а они подтягивали и маршировали. Это было, надо сказать, необычное зрелище: генералы принимают на вооружение новую песню и сами первыми ее опробуют. Песню приняли, Воронов сказал нам, чтобы мы отдали ее в Краснознаменный ансамбль, мы так и сделали. С тех пор всякий раз, когда звучал победный салют в честь взятия советскими войсками очередного города, звучала в эфире и наша песня «Марш артиллерии».

Я слышал ее потом много раз в зарубежных поездках, особенно часто в Венгрии. Первый раз в 1949 году во время недели дружбы. В один из первых дней, как мы туда приехали, нас пригласили с писателем Николаем Тихоновым, возглавлявшим делегацию, на встречу с молодежью. Мы пришли в огромный зал, где собралось тысяч пять человек. И первое, что мы услышали, был «Марш артиллерии». Его пели дружно, очень дружно. «Тузэнь, тузэнь, тузэнь!» – звучало по-мадьярски наше «Огонь, огонь, огонь!». Молодежь энергично акцентировала это слово.

Тогда, в Венгрии, я услышал много советских песен. Это естественно. Люди, отдавая дань Советской Армии – освободительнице, пели песни Александрова, Блантера, мои песни, в частности «Россию», которую мы написали с Алымовым в 1947 году. Это лирическая песня. И создавалась она так.

Мне пришла мысль написать песню, чтобы начиналась она с какого-нибудь вопроса, скажем: «Где найдешь страну лучше нашей?» Алымову идея пришлась по душе, и он сразу же предложил первые фразы двух куплетов: «Где найдешь страну на свете?» и «Где найдешь людей таких?» Так началась его работа над текстом. Потом я написал музыку, и мы передали песню в ансамбли, где ее вскоре запели.

То, что эта, да и многие другие советские песни сразу после войны во весь голос зазвучали в странах, освобожденных из-под ига фашизма, весьма знаменательно. Ведь песня – одно из самых искренних выражений чувств, симпатий, благодарности, когда этого требует сердце. Поэтому когда я слышу свою песню в исполнении наших друзей из братских социалистических стран, то испытываю особое волнение.

Мне много раз довелось слушать песню «Родина моя», написанную на слова Льва Ошанина – мирную, эпическую, широкую песню, – но ярче всего запомнилось исполнение ее в Москве, в зале имени Чайковского, военным ансамблем из ГДР имени Эриха Вайнера. Заключительной песней концерта они пели «Родину мою», пели по-русски, немного с акцентом. В Венгрии ее пели по-венгерски, в Болгарии я слышал ее на русском. Написанная для хора с солистом, оркестром она отлично исполнялась многотысячными хорами на праздниках песни в Прибалтике.

С окончанием войны военная тематика в песнях не исчезла. Многие яркие страницы войны раскрылись перед нами уже после победных залпов, для глубоких осмыслений каких-либо явлений необходима временная дистанция. Все это, конечно, не могло не повлиять и на тон песен, посвященных войне, созданных уже в послевоенное время.

Одной из лучших военных песен, написанных много лет спустя после войны, я считаю песню Михаила Матусовского и Вениамина Баснера «На безымянной высоте». «Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят», – поется в ней об одном из героических эпизодов войны, происшедшем в сентябре 1943 года у поселка Рубежанка Куйбышевского района Калужской области. Восемнадцать ребят из отряда коммунистов-сибиряков 139-й стрелковой дивизии вступили в бой с двумястами фашистами.

Поэт Михаил Матусовский, находившийся на этом участке фронта, под впечатлением подвига тогда же писал поэму «Безымянная высота», а прекрасная песня родилась спустя двадцать лет в кинофильме «Тишина».

Среди своих песен этого периода назову, в частности, кантату «Красной Армии – слава!» на слова Лугина. Средняя часть кантаты - реквием «Вечная память павшим героям». На эти слова я написал небольшой хорал. Помнится, когда краснознаменцы пели эту часть – медленно, тихо и очень красиво пели, – люди воспринимали ее по-особому. Далее музыка шла на подъем, и слова – «Память о вас не умрет никогда» – звучали героически, величаво. Аплодисменты всегда были очень долгими и не давали ансамблю продолжить исполнение кантаты, спеть заключительную часть. Тогда мы поняли, что этот реквием может существовать отдельно, как песня.

В этом же цикле на слова Алымова я написал кантату «Победная». В ней средняя часть – гимн Родине «Сильна Советская страна...».

Победа... тридцать лет прошло с тех пор, когда салют над Москвой возвестил о том, что наступил этот долгожданный день. Тридцать лет... Уже затянулись многие раны войны, взрослыми стали те, кто родился после войны. И все же мы вновь и вновь возвращаемся мысленным взором в те грозные героические дни, черпаем в них вдохновение. Ведь Теркиных на войне были тысячи, миллионы, и каждый из них достоин песни. Поэтому многоликому подвигу советского народа в Великой Отечественной войне, вдохновляющему композиторов, писателей, художников вот уже три десятилетия, еще долгие годы будут служить наши музы.

Сейчас, возвращаясь к песням войны, я вдруг явственно почувствовал, что это были песни не только о войне. В каждой из них уже жил сегодняшний наш день, день мирной счастливой жизни. Перебирая в памяти десятки и сотни песен, написанных на полях сражений и в тылу, на гребне побед и в дни отступлений, я не могу назвать ни одного пессимистического произведения. Каждое слово этих песен, каждая нота подспудно впитали в себя и проблески победной зари и далекого мира, до которого идти еще было сотни и тысячи нелегких солдатских верст. Это вполне объяснимо. Ведь советский солдат пришел в Европу не мстителем и разрушителем, а освободителем и созидателем новой жизни.

И песня наша, идущая из народа и созданная для народа, была выражением этой доброй воли, этой незыблемой веры в завтра, светлое завтра.